Флаг Великобритании Школа английского языка онлайн №1

Главная>Сказки на английском>Ганс Христиан Андерсен/ Hans Christian Andersen Дюймовочка/ Thumbelina

Сказка Ганса Христиана Андерсена - Дюймовочка/ Thumbelina на английском и русском языках

Здесь вы можете бесплатно прочитать сказку: Ганс Христиан Андерсен/ Hans Christian Andersen Дюймовочка/ Thumbelina.


На английском языке


There once was a woman who wanted so very much to have a tiny little child, but she did not know where to find one. So she went to an old witch, and she said:

"I have set my heart upon having a tiny little child. Please could you tell me where I can find one?"

"Why, that's easily done," said the witch. "Here's a grain of barley for you, but it isn't at all the sort of barley that farmers grow in their fields or that the chickens get to eat. Put it in a flower pot and you'll see what you shall see."

"Oh thank you!" the woman said. She gave the witch twelve pennies, and planted the barley seed as soon as she got home. It quickly grew into a fine large flower, which looked very much like a tulip. But the petals were folded tight, as though it were still a bud.

"This is such a pretty flower," said the woman. She kissed its lovely red and yellow petals, and just as she kissed it the flower gave a loud pop! and flew open. It was a tulip, right enough, but on the green cushion in the middle of it sat a tiny girl. She was dainty and fair to see, but she was no taller than your thumb. So she was called Thumbelina.

A nicely polished walnut shell served as her cradle. Her mattress was made of the blue petals of violets, and a rose petal was pulled up to cover her. That was how she slept at night. In the daytime she played on a table where the woman put a plate surrounded with a wreath of flowers. Their stems lay in the water, on which there floated a large tulip petal. Thumbelina used the petal as a boat, and with a pair of white horsehairs for oars she could row clear across the plate-a charming sight. She could sing, too. Her voice was the softest and sweetest that anyone ever has heard.

One night as she lay in her cradle, a horrible toad hopped in through the window-one of the panes was broken. This big, ugly, slimy toad jumped right down on the table where Thumbelina was asleep under the red rose petal.

"Here's a perfect wife for my son!" the toad exclaimed. She seized upon the walnut shell in which Thumbelina lay asleep, and hopped off with it, out the window and into the garden. A big broad stream ran through it, with a muddy marsh along its banks, and here the toad lived with her son. Ugh! he was just like his mother, slimy and horrible. "Co-ax, co-ax, brek-ek-eke-kex," was all that he could say when he saw the graceful little girl in the walnut shell.

"Don't speak so loud, or you will wake her up," the old toad told him. "She might get away from us yet, for she is as light as a puff of swan's-down. We must put her on one of the broad water lily leaves out in the stream. She is so small and light that it will be just like an island to her, and she can't run away from us while we are making our best room under the mud ready for you two to live in."

Many water lilies with broad green leaves grew in the stream, and it looked as if they were floating on the surface. The leaf which lay furthest from the bank was the largest of them all, and it was to this leaf that the old toad swam with the walnut shell which held Thumbelina.

The poor little thing woke up early next morning, and when she saw where she was she began to cry bitterly. There was water all around the big green leaf and there was no way at all for her to reach the shore. The old toad sat in the mud, decorating a room with green rushes and yellow water lilies, to have it looking its best for her new daughter-in-law. Then she and her ugly son swam out to the leaf on which Thumbelina was standing. They came for her pretty little bed, which they wanted to carry to the bridal chamber before they took her there.

The old toad curtsied deep in the water before her, and said:

"Meet my son. He is to be your husband, and you will share a delightful home in the mud."

"Co-ax, co-ax, brek-ek-eke-kex," was all that her son could say.

Then they took the pretty little bed and swam away with it. Left all alone on the green leaf, Thumbelina sat down and cried. She did not want to live in the slimy toad's house, and she didn't want to have the toad's horrible son for her husband. The little fishes who swam in the water beneath her had seen the toad and heard what she had said. So up popped their heads to have a look at the little girl. No sooner had they seen her than they felt very sorry that anyone so pretty should have to go down to live with that hideous toad. No, that should never be! They gathered around the green stem which held the leaf where she was, and gnawed it in two with their teeth. Away went the leaf down the stream, and away went Thumbelina, far away where the toad could not catch her.

Thumbelina sailed past many a place, and when the little birds in the bushes saw her they sang, "What a darling little girl." The leaf drifted further and further away with her, and so it was that Thumbelina became a traveler.

A lovely white butterfly kept fluttering around her, and at last alighted on the leaf, because he admired Thumbelina. She was a happy little girl again, now that the toad could not catch her. It was all very lovely as she floated along, and where the sun struck the water it looked like shining gold. Thumbelina undid her sash, tied one end of it to the butterfly, and made the other end fast to the leaf. It went much faster now, and Thumbelina went much faster too, for of course she was standing on it.

Just then, a big May-bug flew by and caught sight of her. Immediately he fastened his claws around her slender waist and flew with her up into a tree. Away went the green leaf down the stream, and away went the butterfly with it, for he was tied to the leaf and could not get loose.

My goodness! How frightened little Thumbelina was when the May-bug carried her up in the tree. But she was even more sorry for the nice white butterfly she had fastened to the leaf, because if he couldn't free himself he would have to starve to death. But the May-bug wasn't one to care about that. He sat her down on the largest green leaf of the tree, fed her honey from the flowers, and told her how pretty she was, considering that she didn't look the least like a May-bug. After a while, all the other May-bugs who lived in the tree came to pay them a call. As they stared at Thumbelina, the lady May-bugs threw up their feelers and said:

"Why, she has only two legs-what a miserable sight!"

"She hasn't any feelers," one cried.

"She is pinched in at the waist-how shameful! She looks like a human being-how ugly she is!" said all of the female May-bugs.

Yet Thumbelina was as pretty as ever. Even the May-bug who had flown away with her knew that, but as every last one of them kept calling her ugly, he at length came to agree with them and would have nothing to do with her-she could go wherever she chose. They flew down out of the tree with her and left her on a daisy, where she sat and cried because she was so ugly that the May-bugs wouldn't have anything to do with her.

Nevertheless, she was the loveliest little girl you can imagine, and as frail and fine as the petal of a rose.

All summer long, poor Thumbelina lived all alone in the woods. She wove herself a hammock of grass, and hung it under a big burdock leaf to keep off the rain. She took honey from the flowers for food, and drank the dew which she found on the leaves every morning. In this way the summer and fall went by. Then came the winter, the long, cold winter. All the birds who had sung so sweetly for her flew away. The trees and the flowers withered. The big burdock leaf under which she had lived shriveled up until nothing was left of it but a dry, yellow stalk. She was terribly cold, for her clothes had worn threadbare and she herself was so slender and frail. Poor Thumbelina, she would freeze to death! Snow began to fall, and every time a snowflake struck her it was as if she had been hit by a whole shovelful, for we are quite tall while she measured only an inch. She wrapped a withered leaf about her, but there was no warmth in it. She shivered with cold.

Near the edge of the woods where she now had arrived, was a large grain field, but the grain had been harvested long ago. Only the dry, bare stubble stuck out of the frozen ground. It was just as if she were lost in a vast forest, and oh how she shivered with cold! Then she came to the door of a field mouse, who had a little hole amidst the stubble. There this mouse lived, warm and cozy, with a whole store-room of grain, and a magnificent kitchen and pantry. Poor Thumbelina stood at the door, just like a beggar child, and pled for a little bit of barley, because she hadn't had anything to eat for two days past.

"Why, you poor little thing," said the field mouse, who turned out to be a kind-hearted old creature. "You must come into my warm room and share my dinner." She took such a fancy to Thumbelina that she said, "If you care to, you may stay with me all winter, but you must keep my room tidy, and tell me stories, for I am very fond of them." Thumbelina did as the kind old field mouse asked and she had a very good time of it.

"Soon we shall have a visitor," the field mouse said. "Once every week my neighbor comes to see me, and he is even better off than I am. His rooms are large, and he wears such a beautiful black velvet coat. If you could only get him for a husband you would be well taken care of, but he can't see anything. You must tell him the very best stories you know."

Thumbelina did not like this suggestion. She would not even consider the neighbor, because he was a mole. He paid them a visit in his black velvet coat. The field mouse talked about how wealthy and wise he was, and how his home was more than twenty times larger than hers. But for all of his knowledge he cared nothing at all for the sun and the flowers. He had nothing good to say for them, and had never laid eyes on them. As

Thumbelina had to sing for him, she sang, "May-bug, May-bug, fly away home," and "The Monk goes afield." The mole fell in love with her sweet voice, but he didn't say anything about it yet, for he was a most discreet fellow.

He had just dug a long tunnel through the ground from his house to theirs, and the field mouse and Thumbelina were invited to use it whenever they pleased, though he warned them not to be alarmed by the dead bird which lay in this passage. It was a complete bird, with feather and beak. It must have died quite recently, when winter set in, and it was buried right in the middle of the tunnel.

The mole took in his mouth a torch of decayed wood. In the darkness it glimmered like fire. He went ahead of them to light the way through the long, dark passage. When they came to where the dead bird lay, the mole put his broad nose to the ceiling and made a large hole through which daylight could fall. In the middle of the floor lay a dead swallow, with his lovely wings folded at his sides and his head tucked under his feathers. The poor bird must certainly have died of the cold. Thumbelina felt so sorry for him. She loved all the little birds who had sung and sweetly twittered to her all through the summer. But the mole gave the body a kick with his short stumps, and said, "Now he won't be chirping any more. What a wretched thing it is to be born a little bird. Thank goodness none of my children can be a bird, who has nothing but his 'chirp, chirp', and must starve to death when winter comes along."

"Yes, you are so right, you sensible man," the field mouse agreed. "What good is all his chirp-chirping to a bird in the winter time, when he starves and freezes? But that's considered very grand, I imagine."

Thumbelina kept silent, but when the others turned their back on the bird she bent over, smoothed aside the feathers that hid the bird's head, and kissed his closed eyes.

"Maybe it was he who sang so sweetly to me in the summertime," she thought to herself. "What pleasure he gave me, the dear, pretty bird."

The mole closed up the hole that let in the daylight, and then he took the ladies home. That night Thumbelina could not sleep a wink, so she got up and wove a fine large coverlet out of hay. She took it to the dead bird and spread it over him, so that he would lie warm in the cold earth. She tucked him in with some soft thistledown that she had found in the field mouse's room.

"Good-by, you pretty little bird," she said. "Good-by, and thank you for your sweet songs last summer, when the trees were all green and the sun shone so warmly upon us." She laid her head on his breast, and it startled her to feel a soft thump, as if something were beating inside. This was the bird's heart. He was not dead- he was only numb with cold, and now that he had been warmed he came to life again.

In the fall, all swallows fly off to warm countries, but if one of them starts too late he gets so cold that he drops down as if he were dead, and lies where he fell. And then the cold snow covers him.

Thumbelina was so frightened that she trembled, for the bird was so big, so enormous compared to her own inch of height. But she mustered her courage, tucked the cotton wool down closer around the poor bird, brought the mint leaf that covered her own bed, and spread it over the bird's head.

The following night she tiptoed out to him again. He was alive now, but so weak that he could barely open his eyes for a moment to look at Thumbelina, who stood beside him with the piece of touchwood that was her only lantern.

"Thank you, pretty little child," the sick swallow said. "I have been wonderfully warmed. Soon I shall get strong once more, and be able to fly again in the warm sunshine."

"Oh," she said, "It's cold outside, it's snowing, and freezing. You just stay in your warm bed and I'll nurse you."

Then she brought him some water in the petal of a flower. The swallow drank, and told her how he had hurt one of his wings in a thorn bush, and for that reason couldn't fly as fast as the other swallows when they flew far, far away to the warm countries. Finally he had dropped to the ground. That was all he remembered, and he had no idea how he came to be where she found him.

The swallow stayed there all through the winter, and Thumbelina was kind to him and tended him with loving care. She didn't say anything about this to the field mouse or to the mole, because they did not like the poor unfortunate swallow.

As soon as spring came and the sun warmed the earth, the swallow told Thumbelina it was time to say good-by. She reopened the hole that the mole had made in the ceiling, and the sun shone in splendor upon them. The swallow asked Thumbelina to go with him. She could sit on his back as they flew away through the green woods. But Thumbelina knew that it would make the old field mouse feel badly if she left like that, so she said:

"No, I cannot go."

"Fare you well, fare you well, my good and pretty girl," said the swallow, as he flew into the sunshine. Tears came into Thumbelina's eyes as she watched him go, for she was so fond of the poor swallow.

"Chirp, chirp!" sang the bird, at he flew into the green woods.

Thumbelina felt very downcast. She was not permitted to go out in the warm sunshine. Moreover, the grain that was sown in the field above the field mouse's house grew so tall that, to a poor little girl who was only an inch high, it was like a dense forest.

"You must work on your trousseau this summer," the field mouse said, for their neighbor, that loathsome mole in his black velvet coat, had proposed to her. "You must have both woolens and linens, both bedding and wardrobe, when you become the mole's wife."

Thumbelina had to turn the spindle, and the field mouse hired four spiders to spin and weave for her day and night. The mole came to call every evening, and his favorite remark was that the sun, which now baked the earth as hard as a rock, would not be nearly so hot when summer was over. Yes, as soon as summer was past he would be marrying Thumbelina. But she was not at all happy about it, because she didn't like the tedious mole the least bit. Every morning at sunrise and every evening at sunset, she would steal out the door. When the breeze blew the ears of grain apart she could catch glimpses of the blue sky. She could dream about how bright and fair it was out of doors, and how she wished she would see her dear swallow again. But he did not come back, for doubtless he was far away, flying about in the lovely green woods.

When fall arrived, Thumbelina's whole trousseau was ready.

"Your wedding day is four weeks off," the field mouse told her. But Thumbelina cried and declared that she would not have the tedious mole for a husband.

"Fiddlesticks," said the field mouse. "Don't you be obstinate, or I'll bite you with my white teeth. Why, you're getting a superb husband. The queen herself hasn't a black velvet coat as fine as his. Both his kitchen and his cellar are well supplied. You ought to thank goodness that you are getting him."

Then came the wedding day. The mole had come to take Thumbelina home with him, where she would have to live deep underground and never go out in the warm sunshine again, because he disliked it so. The poor little girl felt very sad that she had to say good-by to the glorious sun, which the field mouse had at least let her look out at through the doorway.

"Farewell, bright sun!" she said. With her arm stretched toward it she walked a little way from the field mouse's home. The grain had been harvested, and only the dry stubble was left in the field. "Farewell. farewell!" she cried again, and flung her little arms around a small red flower that was still in bloom. "If you see my dear swallow, please give him my love."

"Chirp, chirp! Chirp, chirp!" She suddenly heard a twittering over her head. She looked up and there was the swallow, just passing by. He was so glad to see Thumbelina although, when she told him how she hated to marry the mole and live deep underground where the sun never shone, she could not hold back her tears.

"Now that the cold winter is coming," the swallow told her, "I shall fly far, far away to the warm countries. Won't you come along with me? You can ride on my back. Just tie yourself on with your sash, and away we'll fly, far from the ugly mole and his dark hole-far, far away, over the mountains to the warm countries where the sun shines so much fairer than here, to where it is always summer and there are always flowers. Please fly away with me, dear little Thumbelina, you who saved my life when I lay frozen in a dark hole in the earth."

"Yes, I will go with you!" said Thumbelina. She sat on his back, put her feet on his outstretched wings, and fastened her sash to one of his strongest feathers. Then the swallow soared into the air over forests and over lakes, high up over the great mountains that are always capped with snow. When Thumbelina felt cold in the chill air, she crept under the bird's warm feathers, with only her little head stuck out to watch all the wonderful sights below.

At length they came to the warm countries. There the sun shone far more brightly than it ever does here, and the sky seemed twice as high. Along the ditches and hedgerows grew marvelous green and blue grapes. Lemons and oranges hung in the woods. The air smelled sweetly of myrtle and thyme. By the wayside, the loveliest children ran hither and thither, playing with the brightly colored butterflies.

But the swallow flew on still farther, and it became more and more beautiful. Under magnificent green trees, on the shore of a blue lake there stood an ancient palace of dazzling white marble. The lofty pillars were wreathed with vines, and at the top of them many swallows had made their nests. One nest belonged to the swallow who carried Thumbelina.

"This is my home," the swallow told her. "If you will choose one of those glorious flowers in bloom down below, I shall place you in it, and you will have all that your heart desires."

"That will be lovely," she cried, and clapped her tiny hands.

A great white marble pillar had fallen to the ground, where it lay in three broken pieces. Between these pieces grew the loveliest large white flowers. The swallow flew down with Thumbelina and put her on one of the large petals. How surprised she was to find in the center of the flower a little man, as shining and transparent as if he had been made of glass. On his head was the daintiest of little gold crowns, on his shoulders were the brightest shining wings, and he was not a bit bigger than Thumbelina. He was the spirit of the flower. In every flower there lived a small man or woman just like him, but he was the king over all of them.

"Oh, isn't he handsome?" Thumbelina said softly to the swallow. The king was somewhat afraid of the swallow, which seemed a very giant of a bird to anyone as small as he. But when he saw Thumbelina he rejoiced, for she was the prettiest little girl he had ever laid eyes on. So he took off his golden crown and put it on her head. He asked if he might know her name, and he asked her to be his wife, which would make her queen over all the flowers. Here indeed was a different sort of husband from the toad's son and the mole with his black velvet coat. So she said "Yes" to this charming king. From all the flowers trooped little ladies and gentlemen delightful to behold. Every one of them brought Thumbelina a present, but the best gift of all was a pair of wings that had belonged to a large silver fly. When these were made fast to her back, she too could flit from flower to flower. Everyone rejoiced, as the swallow perched above them in his nest and sang his very best songs for them. He was sad though, deep down in his heart, for he liked Thumbelina so much that he wanted never to part with her.

"You shall no longer be called Thumbelina," the flower spirit told her. " That name is too ugly for anyone as pretty as you are. We shall call you Maia."

"Good-by, good-by," said the swallow. He flew away again from the warm countries, back to far-away Denmark, where he had a little nest over the window of the man who can tell you fairy tales. To him the bird sang, "Chirp, chirp! Chirp, chirp!" and that's how we heard the whole story.


На русском языке


Жила-была женщина; очень ей хотелось иметь ребенка, да где его взять? И вот она отправилась к одной старой колдунье и сказала ей:

— Мне так хочется иметь ребеночка; не скажешь ли ты, где мне его достать?

— Отчего же! — сказала колдунья. — Вот тебе ячменное зерно; это не простое зерно, не из тех, что крестьяне сеют в поле или бросают курам; посади-ка его в цветочный горшок — увидишь, что будет!

— Спасибо! — сказала женщина и дала колдунье двенадцать скиллингов; потом пошла домой, посадила ячменное зерно в цветочный горшок, и вдруг из него вырос большой чудесный цветок вроде тюльпана, но лепестки его были еще плотно сжаты, точно у нераспустившегося бутона.

— Какой славный цветок! — сказала женщина и поцеловала красивые пестрые лепестки.

Что-то щелкнуло, и цветок распустился. Это был точь-вточь тюльпан, но в самой чашечке на зеленом стульчике сидела крошечная девочка. Она была такая нежная, маленькая всего с дюйм ростом, ее и прозвали Дюймовочкой.

Блестящая лакированная скорлупка грецкого ореха была ее колыбелькою, голубые фиалки — матрацем, а лепесток розы — одеяльцем; в эту колыбельку ее укладывали на ночь, а днем она играла на столе. На стол женщина поставила тарелку с водою, а на края тарелки положила венок из цветов; длинные стебли цветов купались в воде, у самого же края плавал большой лепесток тюльпана. На нем Дюймовочка могла переправляться с одной стороны тарелки на другую; вместо весел у нее были два белых конских волоса. Все это было прелесть как мило! Дюймовочка умела и петь, и такого нежного, красивого голоска никто еще не слыхивал!

Раз ночью, когда она лежала в своей колыбельке, через разбитое оконное стекло пролезла большущая жаба, мокрая, безобразная! Она вспрыгнула прямо на стол, где спала под розовым лепестком Дюймовочка.

— Вот и жена моему сынку! — сказала жаба, взяла ореховую скорлупу с девочкой и выпрыгнула через окно в сад.

Там протекала большая, широкая река; у самого берега было топко и вязко; здесь-то, в тине, и жила жаба с сыном. У! Какой он был тоже гадкий, противный! Точь-в-точь мамаша.

— Коакс, коакс, брекке-ке-кекс! — только и мог он сказать, когда увидал прелестную крошку в ореховой скорлупке.

— Тише ты! Она еще проснется, пожалуй, да убежит от нас, — сказала старуха жаба. — Она ведь легче лебединого пуха! Высадим-ка ее посередине реки на широкий лист кувшинки — это ведь целый остров для такой крошки, оттуда она не сбежит, а мы пока приберем там, внизу, наше гнездышко. Вам ведь в нем жить да поживать.

В реке росло множество кувшинок; их широкие зеленые листья плавали по поверхности воды. Самый большой лист был дальше всего от берега; к этому-то листу подплыла жаба и поставила туда ореховую скорлупу с девочкой.

Бедная крошка проснулась рано утром, увидала, куда она попала, и горько заплакала: со всех сторон была вода, и ей никак нельзя было перебраться на сушу!

А старая жаба сидела внизу, в тине, и убирала свое жилище тростником и желтыми кувшинками — надо же было приукрасить все для молодой невестки! Потом она поплыла со своим безобразным сынком к листу, где сидела Дюймовочка, что бы взять прежде всего ее хорошенькую кроватку и поставит в спальне невесты. Старая жаба очень низко присела в воде перед девочкой и сказала:

— Вот мой сынок, твой будущий муж! Вы славно заживете с ним у нас в тине.

— Коакс, коакс, брекке-ке-кекс! — только и мог сказать сынок.

Они взяли хорошенькую кроватку и уплыли с ней, а девочка осталась одна-одинешенька на зеленом листе и горько-горько плакала, — ей вовсе не хотелось жить у гадкой жабы и выйти замуж за ее противного сына. Маленькие рыбки, которые плавали под водой, верно, видели жабу с сынком и слышали, что она говорила, потому что все повысунули из воды головки, чтобы поглядеть на крошку невесту. А как они увидели ее, им стало ужасно жалко, что такой миленькой девочке приходится идти жить к старой жабе в тину. Не бывать же этому! Рыбки столпились внизу, у стебля, на котором держался лист, и живо перегрызли его своими зубами; листок с девочкой поплыл по течению, дальше, дальше... Теперь уж жабе ни за что было не догнать крошку!

Дюймовочка плыла мимо разных прелестных местечек, и маленькие птички, которые сидели в кустах, увидав ее, пели:

— Какая хорошенькая девочка!

А листок все плыл да плыл, и вот Дюймовочка попала за границу. Красивый белый мотылек все время порхал вокруг нее и наконец уселся на листок — уж очень ему понравилась Дюймовочка! А она ужасно радовалась: гадкая жаба не могла теперь догнать ее, а вокруг все было так красиво! Солнце так и горело золотом на воде! Дюймовочка сняла с себя пояс, одним концом обвязала мотылька, а другой привязала к своему листку, и листок поплыл еще быстрее.

Мимо летел майский жук, увидал девочку, обхватил ее за тонкую талию лапкой и унес на дерево, а зеленый листок поплыл дальше, и с ним мотылек — он ведь был привязан и не мог освободиться.

Ах, как перепугалась бедняжка, когда жук схватил ее и полетел с ней на дерево! Особенно ей жаль было хорошенького мотылечка, которого она привязала к листку: ему придется теперь умереть с голоду, если не удастся освободиться. Но майскому жуку и горя было мало.

Он уселся с крошкой на самый большой зеленый лист, покормил ее сладким цветочным соком и сказал, что она прелесть какая хорошенькая, хоть и совсем непохожа на майского жука.

Потом к ним пришли с визитом другие майские жуки, которые жили на том же дереве. Они оглядывали девочку с головы до ног, и жучки-барышни шевелили усиками и говорили:

— У нее только две ножки! Жалко смотреть!

— У нее нет усиков!

— Какая у нее тонкая талия! Фи! Она совсем как человек! Как некрасиво! — сказали в один голос все жуки женского пола.

Дюймовочка была премиленькая! Майскому жуку, который принес ее, она тоже очень понравилась сначала, а тут вдруг и он нашел, что она безобразна, и не захотел больше держать ее у себя — пусть идет куда хочет. Он слетел с нею с дерева и посадил ее на ромашку. Тут девочка принялась плакать о том, что она такая безобразная: даже майские жуки не захотели держать ее у себя! А на самом-то деле она была прелестнейшим созданием: нежная, ясная, точно лепесток розы.

Целое лето прожила Дюймовочка одна-одинешенька в лесу. Она сплела себе колыбельку и подвесила ее под большой лопушиный лист — там дождик не мог достать ее. Ела крошка сладкую цветочную пыльцу, а пила росу, которую каждое утро находила на листочках. Так прошли лето и осень; но вот дело пошло к зиме, длинной и холодной. Все певуньи птички разлетелись, кусты и цветы увяли, большой лопушиный лист, под которым жила Дюймовочка, пожелтел, весь засох и свернулся в трубочку. Сама крошка мерзла от холода: платьице ее все разорвалось, а она была такая маленькая, нежная — замерзай, да и все тут! Пошел снег, и каждая снежинка была для нее то же, что для нас целая лопата снега; мы ведь большие, а она была всего-то с дюйм! Она завернулась было в сухой лист, но он совсем не грел, и бедняжка сама дрожала как лист.

Возле леса, куда она попала, лежало большое поле; хлеб давно был убран, одни голые, сухие стебельки торчали из мерзлой земли; для Дюймовочки это был целый лес. Ух! Как она дрожала от холода! И вот пришла бедняжка к дверям полевой мыши; дверью была маленькая дырочка, прикрытая сухими стебельками и былинками. Полевая мышь жила в тепле и довольстве: все амбары были битком набиты хлебными зернами; кухня и кладовая ломились от припасов! Дюймовочка стала у порога, как нищенка, и попросила подать ей кусочек ячменного зерна — она два дня ничего не ела!

— Ах ты бедняжка! — сказала полевая мышь: она была, в сущности, добрая старуха. — Ступай сюда, погрейся да поешь со мною!

Девочка понравилась мыши, и мышь сказала:

— Ты можешь жить у меня всю зиму, только убирай хорошенько мои комнаты да рассказывай мне сказки — я до них большая охотница.

И Дюймовочка стала делать все, что приказывала ей мышь, и зажила отлично.

— Скоро, пожалуй, у нас будут гости, — сказала как-то полевая мышь. — Мой сосед обычно навещает меня раз в неделю. Он живет еще куда лучше меня: у него огромные залы, а ходит он в чудесной бархатной шубке. Вот если бы тебе удалось выйти за него замуж! Ты бы зажила на славу! Беда только, что он слеп и не может видеть тебя; но ты расскажи ему самые лучшие сказки, какие только знаешь.

Но девочке мало было дела до всего этого: ей вовсе не хотелось выйти замуж за соседа — ведь это был крот. Он в самом деле скоро пришел в гости к полевой мыши. Правда, он носил черную бархатную шубку, был очень богат и учен; по словам полевой мыши, помещение у него было раз в двадцать просторнее, чем у нее, но он совсем не любил ни солнца, ни прекрасных цветов и отзывался о них очень дурно — он ведь никогда не видел их. Девочке пришлось петь, и она спела две песенки: "Майский жук, лети, лети" и "Бродит по лугам монах", да так мило, что крот прямо-таки в нее влюбился. Но он не сказал ни слова — он был такой степенный и солидный господин.

Крот недавно прорыл под землей длинную галерею от своего жилья к дверям полевой мыши и позволил мыши и девочке гулять по этой галерее сколько угодно. Крот просил только не пугаться мертвой птицы, которая лежала там. Это была настоящая птица, с перьями, с клювом; она, должно быть, умерла недавно, в начале зимы, и была зарыта в землю как раз там, где крот прорыл свою галерею.

Крот взял в рот гнилушку — в темноте это ведь все равно, что свечка, — и пошел вперед, освещая длинную темную галерею. Когда они дошли до места, где лежала мертвая птица, крот проткнул своим широким носом в земляном потолке дыру, и в галерею пробился дневной свет. В самой середине галереи лежала мертвая ласточка; хорошенькие крылья были крепко прижаты к телу, лапки и головка спрятаны в перышки; бедная птичка, верно, умерла от холода. Девочке стало ужасно жаль ее, она очень любила этих милых птичек, которые целое лето так чудесно пели ей песенки, но крот толкнул птичку своей короткой лапой и сказал:

— Небось не свистит больше! Вот горькая участь родиться пичужкой! Слава Богу, что моим детям нечего бояться этого! Этакая птичка только и умеет чирикать — поневоле замерзнешь зимой!

— Да, да, правда ваша, умные слова приятно слышать, — сказала полевая мышь. — Какой прок от этого чириканья? Что оно приносит птице? Холод и голод зимой? Много, нечего сказать!

Дюймовочка не сказала ничего, но когда крот с мышью повернулись к птице спиной, нагнулась к ней, раздвинула перышки и поцеловала ее прямо в закрытые глазки. "Может быть, эта та самая, которая так чудесно распевала летом! — подумала девочка. — Сколько радости доставила ты мне, милая, хорошая птичка!"

Крот опять заткнул дыру в потолке и проводил дам обратно. Но девочке не спалось ночью. Она встала с постели, сплела из сухих былинок большой славный ковер, снесла его в галерею и завернула в него мертвую птичку; потом отыскала у полевой мыши пуху и обложила им всю ласточку, чтобы ей было потеплее лежать на холодной земле.

— Прощай, миленькая птичка, — сказала Дюймовочка. — Прощай! Спасибо тебе за то, что ты так чудесно пела мне летом, когда все деревья были такие зеленые, а солнышко так славно грело!

И она склонила голову на грудь птички, но вдруг испугалась — внутри что-то застучало. Это забилось сердечко птицы: она не умерла, а только окоченела от холода, теперь же согрелась и ожила.

Осенью ласточки улетают в теплые края, а если которая запоздает, то от холода окоченеет, упадет замертво на землю, и ее засыплет холодным снегом.

Девочка вся задрожала от испуга — птица ведь была в сравнении с крошкой просто великаном, — но все-таки собралась с духом, еще больше закутала ласточку, потом сбегала принесла листок мяты, которым закрывалась вместо одеяла сама, и покрыла им голову птички.

На следующую ночь Дюймовочка опять потихоньку пробралась к ласточке. Птичка совсем уже ожила, только была еще очень слаба и еле-еле открыла глаза, чтобы посмотреть на девочку, которая стояла перед нею с кусочком гнилушки в руках, — другого фонаря у нее не было.

— Благодарю тебя, милая крошка! — сказала больная ласточка. — Я так славно согрелась. Скоро я совсем поправлюсь и опять вылечу на солнышко.

— Ах, — сказала девочка, — теперь так холодно, идет снег! Останься лучше в своей теплой постельке, я буду ухаживать за тобой.

И Дюймовочка принесла птичке воды в цветочном лепестке. Ласточка попила и рассказала девочке, как поранила себе крыло о терновый куст и поэтому не смогла улететь вместе с другими ласточками в теплые края. Как упала на землю и... да больше она уж ничего не помнила и как попала сюда — не знала.

Всю зиму прожила тут ласточка, и Дюймовочка ухаживала за ней. Ни крот, ни полевая мышь ничего не знали об этом — они ведь совсем не любили птичек.

Когда настала весна и пригрело солнышко, ласточка распрощалась с девочкой, и Дюймовочка ототкнула дыру, которую проделал крот.

Солнце так славно грело, и ласточка спросила, не хочет ли девочка отправиться вместе с ней, — пускай сядет к ней на спину, и они полетят в зеленый лес! Но Дюймовочка не захотела бросить полевую мышь — она ведь знала, что старуха очень огорчится.

— Нет, нельзя! — сказала девочка ласточке.

— Прощай, прощай, милая добрая крошка! — сказала ласточка и вылетела на солнышко.

Дюймовочка посмотрела ей вслед, и у нее даже слезы навернулись на глазах, — уж очень полюбилась ей бедная птичка.

— Кви-вить, кви-вить! — прощебетала птичка и скрылась в зеленом лесу. Девочке было очень грустно. Ей совсем не позволяли выходить на солнышко, а хлебное поле так все заросло высокими толстыми колосьями, что стало для бедной крошки дремучим лесом.

— Летом тебе придется готовить себе приданое! — сказала ей полевая мышь. Оказалось, что скучный сосед в бархатной шубе посватался за девочку.

— Надо, чтобы у тебя всего было вдоволь, а там выйдешь замуж за крота и подавно ни в чем нуждаться не будешь!

И девочке пришлось прясть по целым дням, а старуха мышь наняла четырех пауков для тканья, и они работали день и ночь.

Каждый вечер крот приходил к полевой мыши в гости и все только и болтал о том, что вот скоро лету будет конец, солнце перестанет так палить землю, — а то она совсем уж как камень стала, — и тогда они сыграют свадьбу. Но девочка была совсем не рада: ей не нравился скучный крот. Каждое утро на восходе солнышка и каждый вечер на закате Дюймовочка выходила на порог мышиной норки; иногда ветер раздвигал верхушки колосьев, и ей удавалось увидеть кусочек голубого неба. "Как светло, как хорошо там, на воле!" — думала девочка и вспоминала о ласточке; ей очень хотелось бы повидаться с птичкой, но ласточки нигде не было видно: должно быть, она летала там, далеко-далеко, в зеленом лесу!

К осени Дюймовочка приготовила все свое приданое.

— Через месяц твоя свадьба! — сказала девочке полевая мышь.

Но крошка заплакала и сказала, что не хочет выходить замуж за скучного крота.

— Пустяки! — сказала старуха мышь. — Только не капризничай, а то я укушу тебя — видишь, какой у меня белый зуб? У тебя будет чудеснейший муж. У самой королевы нет такой бархатной шубки, как у него! Да и в кухне и в погребе у него не пусто! Благодари Бога за такого мужа!

Наступил день свадьбы. Крот пришел за девочкой. Теперь ей приходилось идти за ним в его нору, жить там, глубокоглубоко под землей, и никогда не выходить на солнце, — крот ведь терпеть его не мог! А бедной крошке было так тяжело навсегда распроститься с красным солнышком! У полевой мыши она все-таки могла хоть изредка любоваться на него.

И Дюймовочка вышла взглянуть на солнце в последний раз. Хлеб был уже убран с поля, и из земли опять торчали одни голые, засохшие стебли. Девочка отошла от дверей подальше и протянула к солнцу руки:

— Прощай, ясное солнышко, прощай!

Потом она обняла ручонками маленький красный цветочек, который рос тут, и сказала ему:

— Кланяйся от меня милой ласточке, если увидишь ее!

— Кви-вить, кви-вить! — вдруг раздалось над ее головой.

Дюймовочка подняла глаза и увидела ласточку, которая пролетала мимо. Ласточка тоже увидела девочку и очень обрадовалась, а девочка заплакала и рассказала ласточке, как ей не хочется выходить замуж за противного крота и жить с ним глубоко под землей, куда никогда не заглянет солнышко.

— Скоро придет холодная зима, — сказала ласточка, — и я улетаю далеко-далеко, в теплые края. Хочешь лететь со мной? Ты можешь сесть ко мне на спину — только привяжи себя покрепче поясом, — и мы улетим с тобой далеко от гадкого крота, далеко за синие моря, в теплые края, где солнышко светит ярче, где всегда лето и цветут чудные цветы! Полетим со мной, милая крошка! Ты ведь спасла мне жизнь, когда я замерзала в темной, холодной яме.

— Да, да, я полечу с тобой! — сказала Дюймовочка, села птичке на спину, уперлась ножками в ее распростертые крылья и крепко привязала себя поясом к самому большому перу.

Ласточка взвилась стрелой и полетела над темными лесами, над синими морями и высокими горами, покрытыми снегом. Тут было страсть как холодно; Дюймовочка вся зарылась в теплые перья ласточки и только головку высунула, чтобы любоваться всеми прелестями, которые встречались в пути.

Но вот и теплые края! Тут солнце сияло уже гораздо ярче, а около канав и изгородей рос зеленый и черный виноград. В лесах зрели лимоны и апельсины, пахло миртами и душистой мятой, а по дорожкам бегали прелестные ребятишки и ловили больших пестрых бабочек. Но ласточка летела все дальше и дальше, и чем дальше, тем было все лучше. На берегу красивого голубого озера, посреди зеленых кудрявых деревьев, стоял старинный белый мраморный дворец. Виноградные лозы обвивали его высокие колонны, а наверху, под крышей, лепились ласточкины гнезда. В одном из них и жила ласточка, что принесла Дюймовочку.

— Вот мой дом! — сказала ласточка. — А ты выбери себе внизу какой-нибудь красивый цветок, я тебя посажу в него, и ты чудесно заживешь!

— Вот было бы хорошо! — сказала крошка и захлопала в ладоши.

Внизу лежали большие куски мрамора, — это свалилась верхушка одной колонны и разбилась на три куска, между ними росли крупные белые цветы. Ласточка спустилась и посадила девочку на один из широких лепестков. Но вот диво! В самой чашечке цветка сидел маленький человечек, беленький и прозрачный, точно хрустальный. На голове у него сияла прелестная золотая корона, за плечами развевались блестящие крылышки, а сам он был не больше Дюймовочки.

Это был эльф. В каждом цветке живет эльф, мальчик или девочка, а тот, который сидел рядом с Дюймовочкой, был сам король эльфов.

— Ах, как он хорош! — шепнула Дюймовочка ласточке.

Маленький король совсем перепугался при виде ласточки. Он был такой крошечный, нежный, и она показалась ему просто чудовищем. Зато он очень обрадовался, увидав нашу крошку, — он никогда еще не видывал такой хорошенькой девочки! И он снял свою золотую корону, надел ее Дюймовочке на голову и спросил, как ее зовут и хочет ли она быть его женой, королевой эльфов и царицей цветов? Вот это так муж! Не то что сын жабы или крот в бархатной шубе! И девочка согласилась. Тогда из каждого цветка вылетели эльфы — мальчики и девочки — такие хорошенькие, что просто прелесть! Все они поднесли Дюймовочке подарки. Самым лучшим была пара прозрачных стрекозиных крылышек. Их прикрепили к спинке девочки, и она тоже могла теперь летать с цветка на цветок! Вот-то была радость! А ласточка сидела наверху, в своем гнездышке, и пела им, как только умела. Но самой ей было очень грустно: она ведь крепко полюбила девочку и хотела бы век не расставаться с ней.

— Тебя больше не будут звать Дюймовочкой! — сказал эльф. — Это гадкое имя, а ты такая хорошенькая! Мы будем звать тебя Майей!

— Прощай, прощай! — прощебетала ласточка и опять полетела из теплых краев в Данию. Там у нее было маленькое гнездышко, как раз над окном человека, большого мастера рассказывать сказки. Ему-то она и спела свое «тви-вить, тви-вить», а там и мы узнали всю историю.



© 2005-2023. Копирование материалов сайта запрещено! Для связи homeenglish@mail.ru